Неточные совпадения
— Осталось неизвестно, кто убил госпожу Зотову? Плохо работает ваша полиция. Наш Скотланд-ярд узнал бы, о да! Замечательная была русская женщина, — одобрил он. — Несколько… как это говорится? — обре-ме-не-на знаниями, которые не имеют практического значения, но все-таки обладала сильным практическим умом. Это я замечаю у многих: русские как будто стыдятся практики и прячут ее, орнаментируют религией, философией,
этикой…
— Для меня лично корень вопроса этого, смысл его лежит в противоречии интернационализма и национализма. Вы знаете, что немецкая социал-демократия своим вотумом о кредитах на войну скомпрометировала интернациональный социализм, что Вандервельде усилил эту компрометацию и что еще раньше поведение таких социалистов, как Вивиани, Мильеран, Бриан э цетера, тоже обнаружили, как бессильна и как, в то же время, печально гибка
этика социалистов. Не выяснено: эта гибкость — свойство людей или учения?
— А вы убеждены в достоверности знания? Да и — при чем здесь научное знание? Научной
этики — нет, не может быть, а весь мир жаждет именно
этики, которую может создать только метафизика, да-с!
— Метерлинку тоже не чужда
этика сострадания, и, может быть, он почерпнул ее у Шопенгауэра… но — зачем нужно сострадание осужденным на смерть?
Оно всегда оперировало отвлеченными категориями социологии,
этики или догматики, подчиняло историческую конкретность отвлеченно-социологическим, моральным или догматическим схемам.
Читал курс по истории русской мысли, при очень большой аудитории, и по
этике.
Слишком многие вдруг стали эстетами, мистиками, оккультистами, презирали
этику, пренебрежительно относились к науке.
Романтический дух, между прочим, сказывался в преобладании эротики и эстетики над
этикой.
В этом проблематика Достоевского, Ибсена была моей нравственной проблематикой, как и пережитое Белинским восстание против гегелевского мирового духа, как некоторые мотивы Кирхегардта, которого я, впрочем, очень поздно узнал и не особенно люблю, как и борьба Л. Шестова против необходимых законов логики и
этики, хотя и при ином отношении к познанию.
Опыт парадоксальной
этики», книги очень для меня важной.
Опыт парадоксальной
этики».
Опыт парадоксальной
этики», наиболее систематическая из моих книг; «Я и мир объектов.
Опыт парадоксальной
этики», «Я и мир объектов.
Большая часть моих книг относится к философии истории и
этики, к метафизике свободы.
Я читал курс по
этике слова.
В ней я пытался создать цельную
этику.
Из
этик снов один запомнился мне особенно ярко.
Особенных барышей от
этик поручений не было, но и себе не в убыток.
Неустанное размышление о расцвете и упадке обществ и культур, резкое преобладание эстетики над
этикой, биологические основы философии истории и социологии, аристократизм, ненависть к либерально-эгалитарному прогрессу и демократии, amor fati — все это черты, роднящие Леонтьева с Ницше.
А
этика Герцена решительно персоналистическая.
Все, мной написанное, относится к философии истории и
этике, я более всего — историософ и моралист, может быть, теософ в смысле христианской теософии Фр.
Опыт парадоксальной
этики», изданной уже на Западе, — лучше развита, но с меньшей страстью.
При таком философском миросозерцании трудно было оправдать мессианскую веру в русский народ, трудно было обосновать философию истории и
этику Герцена.
Нельзя нормально познавать без
этики познания не потому, что логика и гносеология имеют исключительно дело с нормами долженствования, а потому, что познание есть функция жизни и предполагает здоровую жизнь познающего.
Нельзя этизировать познание подобно Виндельбандту и Риккерту, но должна быть
этика познания.
Для этой гносеологии знание в конце концов сводится к вере, к свободе выбора, к
этике воли.
Содержа в себе всю полноту бытия, абсолютное не подчиняется законам противоречия и исключенного третьего не в том смысле, чтобы оно отменяло их, а в том смысле, что они не имеют никакого отношения к абсолютному, подобно тому как теоремы геометрии не отменяются
этикой, но не имеют никакого применения к ней».
Раскольничье учение об антихристе являлось кульминационною точкой и раскольничьей космогонии, и
этики, и повседневной морали, как обобществление скорбной идеи единичного уничтожения в форме смерти телесного человека.
Это древние стали бы тут судить, рядить, ломать голову —
этика, неэтика…
У нас эту математически-моральную задачу в полминуты решит любой десятилетний нумер; у них не могли — все их Канты вместе (потому что ни один из Кантов не догадался построить систему научной
этики, то есть основанной на вычитании, сложении, делении, умножении).
Меня что-то сразу от всего этого, и особливо от
этик однодворок, замутило, и сердце мое сжалось.
Просить помощи у одного из товарищей, искушенных в штрихоблудии, не позволяла своеобразная
этика, установленная в училище еще с давних годов, со времен генерала Шванебаха, когда училище переживало свой золотой век.
— У нас уж такая
этика. Мы можем наших классных дам всячески изводить, но жаловаться посторонним — это не принято. Но теперь мне все равно. J'ai jete le bonnet par dessus les moulins [Я пустилась во все тяжкие (фр.).]. Завтра она пожалуется папе.
— Смотри и молча презирай меня! — заявлял Пепко, еще лежа утром в постели. — Перед тобой надежда отечества, цвет юношества, будущий знаменитый писатель и… Нет, это невозможно!.. Дай мне орудие, которым я мог бы прекратить свое гнусное существование. Ах, боже мой, боже мой… И это интеллигентные люди? Чему нас учат, к чему примеры лучших людей, мораль,
этика, нравственность?..
А между тем внутренняя, своя собственная жизнь детских натур текла особым руслом, без ведома педагогического совета, совершенно для него чуждая и непонятная, вырабатывая свой жаргон, свои нравы и обычаи, свою оригинальную
этику.
Так как между атлетами существует своеобразная
этика, в силу которой считается предосудительным глядеть на упражнения своего противника, то Арбузов, огибая барьер и делая вид, что не замечает борцов, прошел к выходу, ведущему в уборные.
Около
этик счастливцев толклись бедные родственники, разные предприниматели и просто прихлебатели и прохвосты.
Записки мои — это не записки старого, опытного врача, подводящего итоги своим долгим наблюдениям и размышлениям, выработавшего определенные ответы на все сложные вопросы врачебной науки,
этики и профессии; это также не записки врача-философа, глубоко проникшего в суть науки и вполне овладевшего ею.
Весною 1897 года проф. Тарновский покинул, за выслугою лет, кафедру Военно-медицинской академии. Его прощальная лекция была посвящена… врачебной
этике. По-видимому, в этой лекции г-ном профессором были высказаны очень возвышенные и благородные мысли: молодежь устроила ему шумную овацию.
Впрочем, это делается не столько ради придания религиозного букета
этике, сколько ради нейтрализации религии.
Автономная
этика есть или прямое глумление над добром, каковое совершается в утилитаризме, или аффектация и поза, ибо любить этическое «добро», закон, категорический императив можно не ради него самого, а только ради Бога, голос Которого слышим в совести.
Она соответствует чувству прекрасного или способности эстетического суждения в эстетике и нравственной воле в
этике.
И тем самым религия становится независимой от
этики, эстетики, теоретического познания, философии и науки, ибо имеет свою собственную опору, свой собственный орган восприятия.
Поэтому там, где пути Промысла не совпадают с
этикой, а божественная любовь, безмерно прощающая блудному сыну, не считается с законнической справедливостью,
этика неизменно должна ставить свое veto.
См. также: Вышеславцев Б. П.
Этика преображенного Эроса.
Следовательно, трансцендентальная характеристика этического суждения неразрывно связана с фактом
этики, который может рассматриваться и по своей объективной значимости или смыслу, но может трактоваться и как простой психологизм, допускающий для себя лишь причинное или генетическое истолкование.
Но что получается, если перевернуть отношение между религией и моралью вверх ногами и провозгласить, что Добро (в этическом смысле) и есть Бог, иначе говоря, что религия исчерпывается
этикой?
Для того чтобы правомерно поставить этот вопрос в трансцендентальном смысле, не нужно еще предрешать вопроса о характере религии и данном ее содержании; достаточно лишь того, чтобы можно было и относительно религии поставить то же самое если, какое подразумевается относительно науки,
этики, эстетики: если. она есть.
«Спором об атеизме» завершается ранний, так называемый «иенский период» философского творчества Фихте.] и Гегеля, которые одинаково низводят религию с принадлежащего ей места и отдают в подчинение
этике [Мораль и религия образуют абсолютное единство: обе устремлены к сверхъестественному, первая — через образ действий, вторая — через образ мыслей…
Свободное от
этики, искусство по своему духу, по своему внутреннему пафосу подлежит суду только мистическому и религиозному.